«Умные» инструменты для классических договоров: как смарт-контракты изменят природу сделки уже завтра

Правовая верификация смарт-контракта строится на сопоставлении шести его базовых элементов с правовыми нормами и техническими носителями (оферта, акцепт, форма сделки, принадлежность права, исполнение, сторона обязательства). Однако поэлементный разбор по схеме «код-носитель или норма права» выявляет, что из шести ключевых элементов только пять полностью обеспечены нормативной базой:

• код в Сети и транзакции пользователей юридически квалифицируются как публичная оферта и конклюдентный акцепт (п. 2 ст. 437 ГК РФ, п. 3 ст. 438 ГК РФ). Это доказывает, что смарт-контракт полноценно работает и на этапе заключения сделки, а письменная форма обеспечивается п. 3 ст. 434 ГК РФ;

• риск несоблюдения простой письменной формы (п. 1 ст. 162 ГК РФ) возникает только при отсутствии текстового интерфейса, так как исходный код смарт-контракта на практике не принимается судами во внимание;

• процессы учета прав и автоматического исполнения транзакций укладываются в рамки абз. 2 ст. 309 ГК РФ.

Единственным нормативным «тупиком» остается шестой элемент — сторона обязательства. Вместо верификации конкретного лица (п. 1 ст. 160 ГК РФ, ст. 435 ГК РФ) блокчейн идентифицирует лишь технический адрес и публичный ключ, подтверждая владение приватным ключом, но не создавая юридической связи с реальным участником оборота.

В судебной практике логика «код-носитель или норма права» часто разбивается о процессуальные требования. Так, в одном из споров покупатель приобретал автомобиль через смарт-контракт и квалифицировал предложение продавца как публичную оферту, оплату — как акцепт, возврат денег — как отказ от исполнения. Суд не рассматривал технологию, а опирался на классические доказательства (дефектные скриншоты и неперсонифицированный счет).

Как итог: существенные условия не согласованы, воли заключить договор именно с истцом продавец не выразил, в том числе посредством технологии смарт-контракта (постановление АС Поволжского округа от 18.05.2023 по делу № А55-7445/2022).

Проблема субъектного состава

Смарт-контракт не создает новые активы, он лишь перераспределяет имущество, которое до и после выполнения алгоритма принадлежит конкретным людям или компаниям. Значит, стороной обязательства всегда является тот, чьи активы задействованы: конкретный контрагент в двусторонней сделке или все участники, внесшие средства в пул ликвидности. Множественность лиц на стороне обязательства прямо предусмотрена п. 1 ст. 308 ГК РФ. Необычен здесь лишь динамический состав участников, который меняется с каждым новым блоком транзакций.

При этом риски могут возникнуть на стадии акцептирования. При такой конфигурации автономность кода трансформируется из юридического факта в свойство пользовательского интерфейса.

Анонимность бьет и по процессуальной стороне: усложняется доказывание факта заключения и формы договора, а для подачи судебного иска закон строго требует указать имя и адрес конкретного ответчика, чего блокчейн сам по себе сделать не позволяет.

Проблема реституции в децентрализованных смарт-контрактах

Федеральный закон от 04.08.2026 № 282-ФЗ разделил цифровые активы по принципу наличия обязанного лица. Для цифровых прав он воспроизвел конструкцию ст. 149 ГК РФ: размещение по решению о выпуске, подписанному эмитентом, учет у оператора из реестров Банка России. Для цифровой валюты записал обратное — это имущество, у которого нет лица, обязанного перед обладателем. Позиция государства для квалификации последствий для сторон прагматична: правовая защита распространяется только туда, где за цифровой записью стоит подконтрольное лицо.

В децентрализованных смарт-контрактах, где обязанного лица нет, классические способы защиты прав теряют исполнимость, поскольку отсутствует инфраструктура ответственности.

Например, в концепции децентрализованного автономного юридического лица (ДАЮЛ) — сетевого партнерства под управлением системы смарт-контрактов — ситуация еще усложняется тем, что бизнес выстраивается в среде, где сложно установить обязанное лицо.

Ответственность участников юридического лица ограничена вкладами, у ДАЮЛ может ничем не ограничиваться, все зависит от регулирования.

При этом в самом рисковом случае идентификация может сводиться к адресу в Сети вместо записи в ЕГРЮЛ, из чего следует отсутствие надлежащего ответчика.

В то же время специального регулирования ДАЮЛ в России пока нет, практика не сформирована.

При возникновении спора в качестве ближайшей известной конструкции по аналогии может быть применена совместная деятельность без образования юридического лица — это глава 55 ГК РФ, где товарищи отвечают солидарно (ст. 1047 ГК РФ). При несовпадении субъектного состава сработает общее правило о солидарности должников в предпринимательских обязательствах. Результат один — личная ответственность.

Таким образом, теоретически для смарт-контрактов применим механизм реституции (п. 2 ст. 167 ГК РФ), ведь у любого приращения активов есть конечный технический адрес, который не связан с конкретным лицом.

Будущее смарт-контракта

Юридические требования должны реализовываться на уровне архитектуры смарт-контракта. Для этого разработчикам как минимум необходимо заложить в код:

• реквизиты оферента в неизменяемом поле контракта;

• электронную подпись договора, на основании которого действует смарт-контракт;

• предмет как параметр вызова функции смарт-контракта;

• вызов только с идентифицированных адресов;

• а также алгоритмические паузы и условия возврата средств с названным субъектом.

Явная потребность в конструировании изолированной легальной дефиниции смарт-контракта в законодательстве отсутствует.

Если назвать смарт-контракт «соглашением», то он искусственно вернется в разряд договоров, хотя абз. 2 ст. 309 ГК РФ уже определил его как инструмент исполнения.

Если назвать «программой» — продублирует нормы об охране ПО. Появление термина в законе добавит новое слово в кодексы, но не добавит реального ответчика в суд. Законодательное закрепление должно получить точечное регулирование институтов правосубъектности и контроля.

Что вообще значит «смарт-контракт»? В законодательстве РФ нет прямого определения этого понятия, а относительно правовой природы идут широкие дискуссии. Не вдаваясь в подробности дискуссии, скажем, что, по нашему мнению, смарт-контракт — это скорее форма заключения договора и способ его исполнения, нежели самостоятельная конструкция.

В 2019 г. были приняты поправки в ГК РФ на основании Федерального закона от 18.03.2019 № 34-ФЗ, которые приобрели важное значение для квалификации смарт-контракта:

• статья 141.1 ГК РФ ввела в оборот понятие «цифровые права» — обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам;

• пунктом 1 ст. 160 ГК РФ внесена правка, согласно которой письменная форма сделки считается соблюденной также в случае совершения лицом сделки с помощью электронных либо иных технических средств, позволяющих воспроизвести на материальном носителе в неизменном виде содержание сделки, при этом требование о наличии подписи считается выполненным, если использован любой способ, позволяющий достоверно определить лицо, выразившее волю;

• в статью 309 ГК РФ добавлен второй абзац, который раскрывает суть смарт-контракта: условиями сделки может быть предусмотрено исполнение ее сторонами возникающих из нее обязательств при наступлении определенных обстоятельств без направленного на исполнение обязательства отдельно выраженного дополнительного волеизъявления его сторон путем применения информационных технологий, определенных условиями сделки;

• пункт 2 ст. 434 ГК РФ конкретизирует особую форму договора: договор в письменной форме может быть заключен путем составления одного документа (в том числе электронного), подписанного сторонами, или обмена письмами, телеграммами, электронными документами либо иными данными в соответствии с правилами вышеназванного абз. 2 п. 1 ст. 160 ГК РФ.

Как мы видим, понятие «смарт-контракт» здесь напрямую не фигурирует, однако изложены его ключевые признаки — электронный (цифровой) вид заключения и исполнение без дополнительного волеизъявления (так называемая самоисполнимость). На наш взгляд, такое регулирование вполне регламентирует существование в правовой реальности понятия «смарт-контракт».

По этой причине нельзя согласиться с мнениями о том, что исследуемое понятие в российском праве отсутствует, поскольку совершенно необязательно закреп­лять в законе конкретное словосочетание, так как оно может именоваться как угодно, главное — это отражение сути отношения, а не создание особого отношения вокруг отдельных слов. С учетом этого следует вспомнить о том, что принципами гражданского права являются автономия воли сторон и свобода договора, это значит, что участники оборота могут использовать любые механизмы и технологии, которые будут отражать волю сторон.

Тем не менее предпринимаются попытки прямо отразить понятие «смарт-контракт» в законодательстве. Например, в первой редакции законопроекта «О цифровых финансовых активах» (законопроект № 419059-7) содержалось понятие «смарт-контракт» как договор в электронной форме, исполнение прав и обязательств по которому осуществляется путем совершения в автоматическом порядке цифровых транзакций в распределенном реестре цифровых транзакций в строго определенной таким договором последовательности и при наступлении определенных им обстоятельств.

В Модельном законе о цифровых правах¹ также дана квалификация понятия «смарт-контракт»: основанный на заранее сформированном алгоритме действий способ заключения соглашения, позволяющий автоматически обеспечить и исполнить обязательство в информационной системе, а в случаях, установленных в правилах информационной системы, — также разрешить возникший спор, установить юридические факты или совершить иные действия. Далее в ст. 16 Модельного закона указано, что совершение смарт-контракта считается соблюдением требований законодательства о простой письменной форме сделки и надлежащем исполнении сделки.

В Концепции платформы коммерческих смарт-контрактов² Банк России дал определение смарт-контракту как программе (алгоритмам), которая автоматически выполняет условия договора при наступлении заранее определенных событий. При этом одно из преимуществ применения смарт-контрактов — увеличение скорости операций, создание инновационных сервисов для граждан и бизнеса и сокращение транзакционных издержек.

В целом отсутствие легального понятия не мешает использованию самой конструкции в обороте. В практике уже есть случаи, когда смарт-контракт был предметом судебного исследования, например:

• в постановлении от 22.06.2026 № Ф06-1361/2026 по делу № А12-21381/2024 Арбитражный суд Поволжского округа в рамках дела о банкротстве гражданина исследовал сведения о совершенной сделке, в том числе проанализировал смарт-контракт;

• в постановлении от 17.02.2026 № Ф04-4708/2025 по делу № А45-4379/2025 Арбитражный суд Западно-Сибирского округа рассмотрел дело о солидарном взыскании денежных средств, предварительной оплате по договору агентирования и сотрудничества. Стороны согласовали в договоре необходимые условия, в том числе о том, что «на момент срабатывания смарт-контракта курс пары валют не вышел за параметры предельного курса. В силу положений пунктов 6.1, 6.2 договора заказчик вносит на банковский счет исполнителя денежные средства в сумме, указанной в заявке к договору. Срабатывание смарт-контракта является основанием для совершения исполнителем действий, направленных на исполнение данного контракта».

Разумеется, у участников оборота может сохраняться определенный скепсис по вопросу недостаточной степени регулирования отношений, складывающихся с применением смарт-контракта. Срабатывает банальная перестраховка — нет желания пользоваться тем, что, по мнению потенциального пользователя, мало регламентировано. Неясно, в каких случаях он может быть применим (например, в государственных закупках), какие площадки могут быть использованы (вопрос сертификации площадок и возможности использования иностранных серверов), условия исполнения сделки, последствия технического сбоя, как вносить изменения в уже действующий смарт-контракт и т.д. Следовательно, участники оборота могут чувствовать неопределенность в части защиты своих прав.

Основное беспокойство в связи с внедрением смарт-контрактов связано скорее с технической стороной вопроса. Пока смарт-контракты воспринимаются как диковинка, и рядовым участникам оборота это понятие мало что говорит (хотя фактически его внедрение в нашу жизнь вошло уже глубоко, как, например, пресловутый «автоплатеж»). Если мы говорим о юридическом будущем смарт-контракта, то в первую очередь необходимо ставить вопрос о расширении сферы его применения, чтобы в судебной практике постоянно ставились вопросы квалификации отношений, вытекающих из его применения.

Следовательно, если речь идет об опасениях участников оборота, то необходимо внедрение норм в отраслевые законы. Например, в распоряжении Правительства РФ от 27.11.2021 № 3363-р «О Транспортной стратегии Российской Федерации до 2030 года с прогнозом на пе­рио­д до 2035 года» технология смарт-контрактов рассматривается для проведения взаиморасчетов между участниками транспортного рынка, которая «позволит упростить взаимодействие между участниками перевозочного процесса, устранить посредников, не формирующих добавленную стоимость, и сократить логистические затраты».

Таким образом, для смарт-контрактов может потребоваться развитие по следующим направлениям:

• внедрение соответствующих норм в отраслевые законы;

• развитие практики применения в контексте договорного права — вопросы здесь сугубо практические: какие платформы должны использоваться, будут ли обязательны правила или обычаи делового оборота относительно содержания программного кода смарт-контракта и пр.;

• развитие практики судебной защиты отношений, складывающихся в связи с применением смарт-контракта. Главное, что необходимо отработать здесь, — это вопрос учета воли сторон сделки, когда автоматическое исполнение договора не соответствует воле стороны. Следовательно, необходимо закрепить основания для случаев, когда такая сделка не/порождает правовые последствия;

• возможно, деятельность площадок, на которых размещаются смарт-контракты, будет лицензироваться (или сертифицироваться, или аккредитоваться) государством.

Подводя итог вышеизложенному, видится, что юридическое настоящее смарт-контракта и производных от него технологий в России не окрашено в темные тона. Вопрос на контроле у множества государственных ведомств. Радует, что к этой технологии относятся разумно, нет пиетета и нет скепсиса. Технология есть, и она развивается, главное — это ее внедрение в общественные отношения. Будущее тоже представляется оптимистичным, поскольку общественный интерес к этой тематике нарастает, что, безусловно, повлечет за собой ответ правовой системы.

¹ Модельный закон «О цифровых правах» (принят на 55-м пленарном заседании Межпарламентской Ассамблеи государств — участников СНГ (постановление от 14.04.2023 № 55-12)).

² Концепция платформы коммерческих смарт-контрактов. — [Электронный ресурс]. — URL: https://cbr.ru/Content/Document/File/193705/commercial_smart_contract_platform. pdf (дата обращения: 20.07.2026).