1. Главная / Статьи 
ул. Черняховского, д. 16 125319 Москва +7 499 152-68-65
Логотип
| статьи | печать | 770

Пасха советская

После смерти Сталина уже не расстреливали священников и монахов, уже не пытали, заставляя отречься от веры, мирян. Но в идеологии и в общественной жизни коммунисты по-прежнему оставались воинствующими атеистами. Хрущев, обозначивший приход коммунизма в 1980 г., поставил себе задачу полностью освободить к этому времени страну от «религиозного дурмана». Он даже объявил, что покажет еще по телевизору «последнего попа». Понятно, что и при нем, и в последующие годы гонения на Русскую Православную Церковь не прекратились, они только приобрели новую, более «демократическую», изощ­ренную форму…

Нельзя было открыто креститься, венчаться, отпевать усопших родных и близких без опасения за свое общественное положение. Любой человек, зачастивший в церковь, мог подпасть под «особый учет», нарваться на выговор, «проработку» здорового коллектива, мог даже оказаться исключенным из комсомола и партии. Продолжавших упорствовать ждала новая волна санкций — вплоть до увольнения с работы (брали потом лишь в кочегары и дворники) и лишения разных социальных льгот, игравших в советское время весьма значительную роль. За каждым шагом диссидентствующего верующего следили, о каждом его действии «куда следует» доносили.

Шпион, выйди вон!

Практика внедрения в Церковь своих агентов была поставлена на широкую ногу. Едва ли не каждый кандидат на поступ­ление в семинарию вызывался в «особый отдел». Здесь «вежливый человек в штатском» вкрадчиво предлагал «сотрудничество». Если же «будущий поп» отказывался, начиналось грубое «ломание». «Непокорному» регулярно назначались встречи, на которых ему рассказывали о неприглядных сторонах церковной жизни. «Знаете ли, что архимандрит такой-то имеет любовницу?» «Знаете ли, что митрополит такой-то напоил и изнасиловал своего иподьякона?» И т.д., и т.п. А дальше следовало предложение помочь «улучшить жизнь Церкви», «помочь очис­тить ее ряды от недостойных священно­служителей».

Как правило, все поступающие просеивались сквозь подобное «сито». Даже если человек не ломался, его все равно проводили сквозь обязательные беседы. Поначалу спрашивали о чем-то незначительном: «Как самочувствие? Как кормят? Как учеба?». Но потом появлялись и другие вопросы. Например, «Правда ли, что преподаватель догматики положительно высказывался об Иоанне Кронштадтском?» (с точки зрения тогдашней ­власти — махровом антисемите, монархисте и черносотенце). Или «А что говорят ваши товарищи по поводу канонизации царской семьи за границей?» И т.п.

Даже если семинарист отказывался давать нужную информацию, но просто приходил на «собеседования», на него заводилось дело. Ему присваивалась и «оперативная кличка». Он даже мог проходить по внут­ренней документации как «агент такой-то». В дополнение к «шпионскому антуражу» тогдашние кагебис­ты час­то использовали и прямые приемчики, «а ля Штирлиц». Например, вместо того, чтобы просто вызвать семинариста на прием, высылали ему извещение о… посылке. Юноша приходил на почту, а там его уже ждал «нужный» человек: «Следуйте за мной!» А дальше — долгие плутания по улицам и подворотням. Затем — «доверительная беседа» где-нибудь в библио­теке или в кафе, с просьбой «изложить все в письменной форме».

Если человек снова отказывался, могли удостоить его и особой «чести» — быть ском­прометированным по образцу строптивых секретарей обкомов и райкомов. Делалось это просто. Человека приглашали на очередную беседу, во время которой угощали печеньем, чаем… А дальше… Дальше он просыпался где-то в гостинице, ничего не помня, а на столе у него лежали фотографии с пикантными картинками. Способ, как показала история, старый и очень действенный.

Спустя годы многие «агенты поневоле», находясь уже в священном сане, вынуждены были строчить «доклады» своим «кураторам». И хотя очень час­то в них не содержалось ровным счетом никакой полезной информации, сам факт «регулярных доносов» делал членов клира управляемыми и послушными. Но, главное, «запачканными». Во всяком случае, в диссидентской среде даже такие «невинные контакты» делали человека «нерукопожатным».

Ну а деятельность наиболее отличившихся и работавших на органы уже, так сказать, не за страх, а за совесть, обязательно замечалась «начальством», что гарантировало им быстрое продвижение по служебной лестнице. Особенно это касалось представителей «черного духовенства» (из монашествующих), которым была открыта дорога к высшим иерархическим должностям. «После закрепления на практической работе с органами госбезопасности намечаем также использовать путем направления в капиталистические государства в составе церковных делегаций» — такая или подобная ей резолюция очень часто появлялась в личном деле «церковных агентов».

Зачем нужна Церковь?

Внедряя осведомителей во внут­ренние структуры Русской Православной Церкви, власти одновременно старались ограничить ее влияние на общественную жизнь СССР. В отличие от 1920-х гг., церковнослужителям стали запрещать участвовать в каких-либо диспутах. Представить себе ситуацию, что, как когда-то «товарищ Петерс» спорил с архиепископом Лукой Войно-Ясенецким или прото­иерей Александр Введенский — с наркомом Луначарским, некий знаток научного атеизма будет дискутировать с бого­словом или с каким-то батюшкой — было в принципе невозможно!

Нельзя было проповедовать за пределами храма, нельзя было звонить в колокола, нельзя было издавать религиозную литературу. Купить Библию, Новый завет было делом совершенно невозможным. На единственное тогдашнее церковное издание — «Журнал Московской патриархии» — нельзя было подписаться. «Развертывая наступление на религиозные пережитки в сознании и быту советских людей», провели серьезную чистку и гражданских библиотек от книг и брошюр православной тематики.

Паломничества к так называемым святым местам решено было свести к минимуму. Не брезговали здесь даже кощунственными методами: святые источники засыпали, выкачивали, устраивали поблизости от них свинофермы и свалки. Земли в Палестине, исхоженные Иисусом Христом и с дореволюционных времен числящиеся за Россией, додумались продать Израилю, по преступно низкой цене, сведшейся к поставкам в СССР апельсинов и мандаринов…

Помимо идеологического наступления было развернуто и экономическое, которое повели по всем фронтам. Были вновь введены отмененные в 1945 г. налог со строений и земельная рента. Ставки налога с земельных церковных участков, включая даже и те, что были заняты кладбищами, были увеличины как минимум вдвое. Вдвое увеличился и налог на доход свечных мастерских. За продаваемые свечи государство стало забирать у церквей до 70% дохода — долю драконовскую, как сегодня у олигархов во Франции. Заставляли еще Церковь «добровольно» вносить взносы во всевозможные общественные фонды, в том числе — в знаменитый Фонд мира. Тут, по некоторым оценкам, поступления от РПЦ составляли около 20%!

По монастырям поставили задачу добиться троекратного уменьшения их земельных наделов, и втрое же решили сократить само число обителей. Осенью 1961 г. была закрыта Киево-Печерская Лавра. На территории Троице-Сергиевой Лавры милиционеры и «лица в штатском» стали выхватывать верующих и помещать под арест, требуя расписок, что они больше никогда не придут в Лавру. Псково-Печерский монастырь удалось отстоять. Его наместник архимандрит Алипий, фронтовик, порвал поданную ему бумагу с подписью Хрущева прямо на глазах у курьеров. «Я лучше пойду на мученическую смерть, — сказал он, — чем закрою обитель». Сохранить обитель помогли и многочисленные письма в ее защиту, и, как говорят, участие в ее судьбе тогдашнего министра культуры СССР Е. Фурцевой.

Число закрытых храмов исчислялось тысячами, и причина тут не только в прямом хрущевском атеистическом наступлении (с запрещением ремонтов, с отключением церквей от водопроводной сети, от канализации, с улавливанием и арестом верующих), заставившем иерархов открыто заговорить о «фактах физичес­кого уничтожения Православной Церкви», но и в ликвидации в правление Брежнева (по совету «продвинутых» экономис­тов) свыше полумиллиона (!) «неперспективных деревень», с которыми ушли в ­небытие и тысячи тысяч сельских ­церквей…

Пространство физического существования РПЦ сузилось настолько, что с ней практичес­ки перестали считаться. Единственное место, где оставалось у нее хотя бы видимость голоса — была международная арена. Но и здесь ее более держали за «дрессированную собачку». Можно было говорить о «мире во всем мире», приветствовалась критика «империа­лизма и неоколониализма», обязательны были высказывания о свободе совести в СССР, об отсутствии притеснений верующих, но сказать что-либо о реальных проблемах Церкви — было невозможно.

Кроме «борьбы за мир», была еще одна область, где влияние Церкви признавалось положительным и даже в какой-то степени нужным: борьба с родимыми пятнами капитализма. Eсть, мол, признавали партийные работники, и в советском обществе «озверевшие люди», которые ругаются матом, без рассудка пьют водку, запиваясь до смерти, воруют, хулиганят, не желают трудиться, есть даже случаи, когда «отдельные люди не подчиняются власти»… Считалось, что у Церкви еще оставались возможности «положительно влиять на все эти отрицательные факты». Может быть, поэтому, и чуть не целиком, были заимствованы государством у Церкви Божии заповеди, получившие в партийных документах название «Моральный кодекс строителя коммунизма».

В альтернативу церковным старались создать и новые «обряды». Вместо венчания был разработан специальный ритуал для вступающих в брак, с маршем Мендельсона, с обменом кольцами и обязательным поцелуем. Для умерших стали вводить ритуал «траурной церемонии». Все эти цветы и венки, все эти стояния в карауле у гроба, сопровождение покойных на кладбище под музыку, все эти надгробные речи с неизменным «Пусть земля тебе будет пухом!» и бросанием земли в могилу — так или иначе повторяли православные традиции.

Охота на «богомольцев»

Особая ответственность за проведение атеистической пропаганды возлагалась партией на пионерскую организацию и комсомол. «Верующих» учащихся вызывали на проработку на советы отряда и комсомольские собрания. Над ними брали шефство, старались вовлечь их во всевозможные мероприя­тия с антирелигиозным уклоном. Практиковались и «доверительные беседы» между «упорствую­щим» в вере и представителями «актива».

Отдельная работа велась в отношении больших религиозных праздников. В первую очередь — Рождества и Пасхи. Здесь, как и в 1920-е гг., официальные меры совмещались с неофициальными. Последние часто выглядели как обыкновенные беспорядки, когда при полном попустительстве местных властей пьяная молодежь врывалась в храмы и устраивала в них потасовки и драки.

Так, в одном из городов во время пасхальной службы в церковь влетели десятки молодых людей, неся на руках обнаженную девушку. Направившись к Царским вратам, они попытались проникнуть в алтарь, чтобы возложить на престол собственную «бескровную» жертву. Разумеется, вся их затея закончилась дракой.

В другом городе, на Пасху же, пьяные молодые люди, сумев пробиться в алтарь, начали в нем бесчинствовать. Верующие вытащили хулиганов наружу, намереваясь устроить им самосуд. Благо вмешался местный владыка (митрополит Иосиф (Чернов)). «Братья и сестры, — воскликнул он, — отпустите их! Это и наша вина! Это мы с вами так воспитали молодежь!»

В еще одном городе во время Крестного хода погас свет. И вдруг стены храма объял огонь! В дыму и неразберихе началась великая паника, и хорошо, что подоспевший пожарный наряд, оказавшийся поблизости (случайно ли?), сумел быстро потушить огонь… Позже выяснилось, что местная молодежь выкрала в кинотеатре коробки с кинопленкой, а затем, обмотав ее в четыре слоя вокруг собора, подожгла.

Что-то похожее часто происходило и в крупных кафедральных соборах Киева, Риги, Таллина… Били стекла, стреляли в окна из ружей… Даже и в Москве, возле особо охраняемого милицией кафедрального Елоховского собора, «веселящиеся» молодые люди умудрялись испортить верующим пасхальную ночь. Кому-то нахамить, к кому-то пристать, кого-то и побить. Что уж тут говорить о провинциальных храмах…

Обычный сценарий «пасхальной акции» выглядел так. Комсомольские активисты в сотрудничестве с милицией и дружинниками разбивали подступы к храму на «сектора». На «главном направлении» дежурили оперативные работники на уазиках. Ну а по тайным «стежкам и тропам» ложилась в засаду «молодая поросль».

Схема действий была проста. Старушек и стариков, взрослых женщин и мужчин, как правило, не трогали. Все внимание было обращено на юношей и девушек, подростков и детей. «Охота» велась, как правило, именно на них. Как только «объект» появлялся в зоне видимости, начиналась работа. Самым простым было — выйти из кустов классической «хулиганской тройкой», попросить закурить, потом избить, но, главное, вымазать в грязи, «чтоб стыдно было идти в храм на Пасху».

Другая схема сохраняла некоторые черты законности и чаще всего применялась к группам верующей молодежи, в особенности если рядом был кто-то из взрослых. В этом случае навстречу прихожанам выходили не только комсомольцы, но и представители правопорядка. Вначале проверяли до­кументы, затем проводили «разъяснительную работу» и, чаще всего на «козликах», отвозили к ближайшей автобусной остановке. Обязательно при этом следили, чтобы «любители боженьки» действительно покинули данную местность, грозя им в противном случае более суровыми «карами».

Следующий рубеж — возле самого храма — охраняли совсем уж серьезные люди. Не только милиционеры и дружинники, но и люди из «органов», одетые часто, для пущей важности, в кожаные плащи, с повязками на рукавах. Эти совсем уж не церемонились: хватали любого им не понравившегося за руку и после нескольких впечатляющих угроз отправляли домой.

Собравшуюся возле церкви толпу праздношатающейся шпаны — полупьяной, с окурками в зубах, с орущими транзисторами (переносными приемниками) — ни милиция, ни дружинники не трогали. В эту ночь они для власти были «своими». Были случаи, когда «рабочую молодежь» свозили к церквям намеренно и целыми автобусами! Что же делали эти «пасхальные гастролеры»? Бузили! Смеялись, кричали, бренчали на гитаре, травили похабные анекдоты, обнимались с подружками, плевали на асфальт, матерились, кто-то отплясывал «шейк» прямо тут же, у церковных стен, под звучащую музыку. Здесь же, конечно, были и местные хулиганы. Но, понимая всю остроту «классового» момента», они старались держаться хоть и независимо, но без «кипишей» и «наездов».

В эту страшную атеистичес­кую толпу и выходили верующие во время Крестного хода с понятным страхом и ожиданием чего-то нехорошего и, вый­дя, старались с иереями идти как можно быстрее, не поднимая глаз, и так же быстро пропевая пасхальную молитву: «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небеси!»

После Крестного хода, пос­ле возгласов «Христос Воскресе!» — «Воистину Воскресе!» пьяная толпа откровенно начинала скучать. Некоторые, осмелев, шли все же внутрь, покупали зачем-то свечи, потом от них же и прикуривали. Но, постояв какое-то время в духоте, в дыму ладана, толком ничего не поняв, уходили восвояси. Кто-то потом возвращался домой, а кто-то шел продолжать «веселиться».

Тюк-тюк! Кто сильней?

И все же безбожной власти не удалось вытравить Пасху из сознания советских граждан. Да, большинство из них давно уже не ходили в церковь, не умели ни креститься, ни молиться. Мало кто из них причащался и исповедовался, мало кто знал хоть что-то о церковных праздниках или постах. И все же даже и для них день Пасхи оставался чем-то особенным, чем-то отделенным от «красных дней календаря».

Только к Пасхе так усиленно хозяйки мыли полы и окна, только к Пасхе так тщательно протирали от пыли шкафы, перемывали всю посуду, перестирывали белье. К этому дню варили и красили яйца, пекли куличи, делали творожные пасхи. Зная об этом, советская торговля, словно отрешившись от идеологических предрассудков, заранее обеспечивала «трудящихся» достаточным количеством белых яиц и сделанных по вполне традиционным пасхальным рецептам кексов «Весенний».

Ранним воскресным утром семьи собирались за столом. Пили чай, ели кулич, катали ­яйца, но чаще — бились «носиками». Особенно эти битвы любила детво­ра. Тюк-тюк, кто сильней? Проигравший отдавал свое яйцо победителю. И так по несколько раз. Затем «яичные бои» переходили на улицу, во дворы и подворотни. И снова — тюк-тюк! Кто сильней? Самые удачливые «бойцы» к концу дня набирали десятки «трофейных» яиц!

Многие, чуть ли не все, ездили на Пасху на кладбище, чтобы (по меткому слову свт. Афанасия (Сахарова)) «похрис­тосоваться с дорогими покойниками». Брали с собою всякую снедь, яйца, колбасу, ­курицу, разносолы, брали и… водочку — обязательно! Как без нее помянуть ближних?!

Ехали на автобусах и трамваях, на машинах и электричках, шли пешком… И уже дорогой начинали поминать умерших добрым словом. А придя на могилу, устраивали пир и угощение. Делились взаимно и с соседями, пришедшими на рядом находящиеся могилки. И здесь уж не стеснялись поздравить друг друга по-христиански: «Христос Воскресе! Воистину Воскресе!» Пусть даже до конца и не понимая, что это значит, но чувствуя великую правоту этих слов своим сердцем! И все всегда было чинно и по-доброму. Без дебошей и хулиганств.

Уходя же, на могилках оставляли обязательные «стопочку», кулич и яичко. Иногда — зажигали где-то раздобытую свечу и, неумело перекрестясь, поклонившись родным могилкам, уходили...

А ближе к вечеру к кладбищу подтягивались «темные личнос­ти». Нет, это была не вчерашняя пьяная молодежь. Это были «бичи» и «бродяги», спившиеся работяги — прообраз нынешних бомжей. Они ходили по могилкам, ели и пили, закусывали, добрым словом поминая живых и мертвых. И никто — ни милиция, ни активисты — им не мешали. Пусть разговеются! Тоже ведь люди!

Христос Воскресе!